Неточные совпадения
«Ступай, ступай себе только с
глаз моих, бог с тобой!» — говорил бедный Тентетников и вослед за тем имел удовольствие видеть, как
больная, вышед за ворота, схватывалась с соседкой за какую-нибудь репу и так отламывала ей бока, как не сумеет и здоровый мужик.
Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето, отец,
больной человек, в длинном сюртуке на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на босую ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в руках, чернилами на пальцах и даже на губах, вечная пропись перед
глазами: «не лги, послушествуй старшим и носи добродетель в сердце»; вечный шарк и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал к букве какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память.
Выходило, что или тот человек еще ничего не донес, или… или просто он ничего тоже не знает и сам, своими
глазами, ничего не видал (да и как он мог видеть?), а стало быть, все это, вчерашнее, случившееся с ним, Раскольниковым, опять-таки было призрак, преувеличенный раздраженным и
больным воображением его.
Больной открыл
глаза и, еще не узнавая и не понимая, стал вглядываться в стоявшего над ним Раскольникова.
Они хотели было говорить, но не могли. Слезы стояли в их
глазах. Они оба были бледны и худы; но в этих
больных и бледных лицах уже сияла заря обновленного будущего, полного воскресения в новую жизнь. Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого.
Сам
больной, вымытый и причесанный, лежал на чистых простынях, на высоко поднятых подушках, в чистой рубашке с белым воротником около неестественно тонкой шеи и с новым выражением надежды, не спуская
глаз, смотрел на Кити.
Когда он входил к
больному,
глаза и внимание его бессознательно застилались, и он не видел и не различал подробностей положения брата.
Самгин чувствовал, что эта большеглазая девица не верит ему, испытывает его. Непонятно было ее отношение к сводному брату; слишком часто и тревожно останавливались неприятные
глаза Татьяны на лице Алексея, — так следит жена за мужем с
больным сердцем или склонным к неожиданным поступкам, так наблюдают за человеком, которого хотят, но не могут понять.
Дальнейшую беседу с ротмистром Клим не любил вспоминать, постарался забыть ее. Помнил он только дружеский совет чернобородого жандарма с
больными глазами...
Прислушиваясь, подходили, подкрадывались
больные, душил запах лекарств, кто-то стонал так разнотонно и осторожно, точно учился делать это;
глаз Миши смотрел прямо и требовательно.
Она пригладила ладонью вставшие дыбом волосы на голове
больного, отерла платком слезоточивый
глаз, мокрую щеку в белой щетине, и после этого все пошло очень хорошо и просто.
Самгин осторожно оглянулся. Сзади его стоял широкоплечий, высокий человек с большим, голым черепом и круглым лицом без бороды, без усов. Лицо масляно лоснилось и надуто, как у
больного водянкой, маленькие
глаза светились где-то посредине его, слишком близко к ноздрям широкого носа, а рот был большой и без губ, как будто прорезан ножом. Показывая белые, плотные зубы, он глухо трубил над головой Самгина...
Он ударил себя кулаком в грудь и закашлялся; лицо у него было
больное, желто-серое,
глаза — безумны, и был он как бы пьян от брожения в нем гневной силы; она передалась Климу Самгину.
— Неужели тебя все это только смешит? Но — подумай! Стоять выше всех в стране, выше всех! — кричала она, испуганно расширив
больные глаза. — Двуглавый орел, ведь это — священный символ нечеловеческой власти…
Когда поезд подошел к одной из маленьких станций, в купе вошли двое штатских и жандармский вахмистр, он посмотрел на пассажиров желтыми
глазами и сиплым голосом
больного приказал...
Говорила она с акцентом, сближая слова тяжело и медленно. Ее лицо побледнело, от этого черные
глаза ушли еще глубже, и у нее дрожал подбородок. Голос у нее был бесцветен, как у человека с
больными легкими, и от этого слова казались еще тяжелей. Шемякин, сидя в углу рядом с Таисьей, взглянув на Розу, поморщился, пошевелил усами и что-то шепнул в ухо Таисье, она сердито нахмурилась, подняла руку, поправляя волосы над ухом.
Особенно смущало его, что Спивак, разумеется, тоже видит мать смешной и жалкой, хотя Спивак смотрела на нее грустными
глазами и ухаживала за ней, как за
больной или слабоумной.
Туробоев усмехнулся. Губы у него были разные, нижняя значительно толще верхней, темные
глаза прорезаны красиво, но взгляд их неприятно разноречив, неуловим. Самгин решил, что это кричащие
глаза человека
больного и озабоченного желанием скрыть свою боль и что Туробоев человек преждевременно износившийся. Брат спорил с Нехаевой о символизме, она несколько раздраженно увещевала его...
Пролежав в комнате Клима четверо суток, на пятые Макаров начал просить, чтоб его отвезли домой. Эти дни, полные тяжелых и тревожных впечатлений, Клим прожил очень трудно. В первый же день утром, зайдя к
больному, он застал там Лидию, —
глаза у нее были красные, нехорошо блестели, разглядывая серое, измученное лицо Макарова с провалившимися
глазами; губы его, потемнев, сухо шептали что-то, иногда он вскрикивал и скрипел зубами, оскаливая их.
Я стал на колени и устремил
глаза мои на
больного.
Если японскому
глазу больно, как выразился губернатор в первое свидание, видеть чужие суда в портах Японии, то японскому уху еще, я думаю,
больнее слышать рев чужих пушек.
Илюша же и говорить не мог. Он смотрел на Колю своими большими и как-то ужасно выкатившимися
глазами, с раскрытым ртом и побледнев как полотно. И если бы только знал не подозревавший ничего Красоткин, как мучительно и убийственно могла влиять такая минута на здоровье
больного мальчика, то ни за что бы не решился выкинуть такую штуку, какую выкинул. Но в комнате понимал это, может быть, лишь один Алеша. Что же до штабс-капитана, то он весь как бы обратился в самого маленького мальчика.
Знал Алеша, что так именно и чувствует и даже рассуждает народ, он понимал это, но то, что старец именно и есть этот самый святой, этот хранитель Божьей правды в
глазах народа, — в этом он не сомневался нисколько и сам вместе с этими плачущими мужиками и
больными их бабами, протягивающими старцу детей своих.
— Что я могу сделать, Вера? — говорил он тихо, вглядываясь в ее исхудавшее лицо и
больной блеск
глаз. — Скажи мне, я готов умереть…
Когда я подходил к их жилищу, навстречу мне вышел таз. Одетый в лохмотья, с
больными глазами и с паршой на голове, он приветствовал меня, и в голосе его чувствовались и страх и робость. Неподалеку от фанзы с собаками играли ребятишки; у них на теле не было никакой одежды.
Ночью
больная нога не позволяла мне сомкнуть
глаз, и я несказанно был рад, когда стало светать. Сидя у огня, я наблюдал, как пробуждалась к жизни природа.
Консилиум исследовал, хлопая
глазами под градом, чорт знает, каких непонятных разъяснений Кирсанова, возвратился в прежний, далекий от комнаты
больной, зал и положил: прекратить страдания
больной смертельным приемом морфия.
Один из тузов, ездивший неизвестно зачем с ученою целью в Париж, собственными
глазами видел Клода Бернара, как есть живого Клода Бернара, настоящего; отрекомендовался ему по чину, званию, орденам и знатным своим
больным, и Клод Бернар, послушавши его с полчаса, сказал: «Напрасно вы приезжали в Париж изучать успехи медицины, вам незачем было выезжать для этого из Петербурга»; туз принял это за аттестацию своих занятий и, возвратившись в Петербург, произносил имя Клода Бернара не менее 10 раз в сутки, прибавляя к нему не менее 5 раз «мой ученый друг» или «мой знаменитый товарищ по науке».
Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых солдатских шинелях с стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо ровнявших их; белые губы, синие круги под
глазами показывали лихорадку или озноб. И эти
больные дети без уходу, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого моря, шли в могилу.
Спор оканчивался очень часто кровью, которая у
больного лилась из горла; бледный, задыхающийся, с
глазами, остановленными на том, с кем говорил, он дрожащей рукой поднимал платок ко рту и останавливался, глубоко огорченный, уничтоженный своей физической слабостью.
Одной февральской ночью, часа в три, жена Вадима прислала за мной;
больному было тяжело, он спрашивал меня, я подошел к нему и тихо взял его за руку, его жена назвала меня, он посмотрел долго, устало, не узнал и закрыл
глаза.
Больной уставил на меня
глаза и пробормотал: «Это вы?» Он назвал меня. «Вы меня не узнаете», — прибавил он голосом, который ножом провел по сердцу.
Я долго измышлял, чем бы уязвить
больнее эту рыжую толстую женщину с двойным подбородком и без
глаз.
Слабое движение руки, жалко опустившейся на одеяло, было ответом, да
глаза раскрылись шире, и в них мелькнуло сознание живого человека. Привалов посидел около
больного с четверть часа; доктор сделал знак, что продолжение этого безмолвного визита может утомить
больного, и все осторожно вышли из комнаты. Когда Привалов начал прощаться, девушка проговорила...
Когда его повозка остановилась перед крыльцом гуляевского дома,
больной старик открыл
глаза и проговорил: «Это Вася приехал…» Собственно, старик не был даже болен, и по его наружности нельзя было заключить об опасности.
Только теперь Привалов рассмотрел голову
больного, обернутую чем-то белым:
глаза были полуоткрытые, рот неприятно скошен на сторону.
Третью неделю проводил доктор у постели
больной, переживая шаг за шагом все фазисы болезни. Он сам теперь походил на
больного: лицо осунулось,
глаза ввалились, кожа потемнела. В течение первых двух недель доктор не спал и трех ночей.
Удар был нанесен так неожиданно, что у Бахарева как-то все завертелось в
глазах, и он в смущении потер рукой свою
больную ногу.
Вечером этого многознаменательного дня в кабинете Василья Назарыча происходила такая сцена. Сам старик полулежал на свеем диване и был бледнее обыкновенного. На низенькой деревянной скамеечке, на которую Бахарев обыкновенно ставил свою
больную ногу, теперь сидела Надежда Васильевна с разгоревшимся лицом и с блестящими
глазами.
Ночью с Ляховским сделался второй удар. Несмотря на все усилия доктора, спасти
больного не было никакой возможности; он угасал на
глазах. За час до смерти он знаком попросил себе бумаги и карандаш; нетвердая рука судорожно нацарапала всего два слова: «Пуцилло-Маляхинский…» Очевидно, сознание отказывалось служить Ляховскому, паралич распространялся на мозг.
Бубнов пил только мадеру и без нее не мог ни двигаться, ни говорить. Шелест женина платья попрежнему его пугал, и
больной делал над собой страшное усилие, чтобы куда-нибудь не спрятаться. Для дела он был совершенно бесполезен, и Галактион являлся к нему только для проформы. Раз Бубнов отвел его в сторону и со слезами на
глазах проговорил...
Кочетов с удовольствием ехал каждый раз к своей
больной и проводил здесь больше времени, чем было нужно. Тарас Семеныч встречал его умоляющими
глазами, так что доктору делалось даже совестно.
Больная полулежала в подушках и смотрела на всех осмысленным взглядом. Очевидно, она пришла в себя и успокоилась. Галактион подошел к ней, заглянул в лицо и понял, что все кончено. У него задрожали колени, а перед
глазами пошли круги.
Больная лежала в спальне на своей кровати, со стиснутыми зубами и закатившимися
глазами. Около нее стояла девочка-подросток и с умоляющим отчаянием посмотрела на доктора.
Больная благословила девочку и сделала
глазами Харитине знак, чтоб увели детей. Когда Харитина вернулась, она посмотрела на нее, потом на Галактиона и проговорила с удивительною твердостью...
Девушка зарыдала, опустилась на колени и припала головой к слабо искавшей ее материнской руке. Губы
больной что-то шептали, и она снова закрыла
глаза от сделанного усилия. В это время Харитина привела только что поднятую с постели двенадцатилетнюю Катю. Девочка была в одной ночной кофточке и ничего не понимала, что делается. Увидев плакавшую сестру, она тоже зарыдала.
Пущены были в ход холодные компрессы, лед, нашатырный спирт и обтиранья, пока
больная не вздохнула и не открыла
глаз.
Осмотрев
больного, лекарь крепко ущипнул его за руку. Марко Данилыч хоть бы
глазом моргнул. Тогда лекарь только посвистел. Бросилась к нему Дарья Сергевна.
Лекарь с Дуней вышел из комнаты
больного, и Марко Данилыч тотчас сомкнул
глаза и вскоре заснул крепким сном.
Марко Данилыч, видимо, был тронут нежданным приездом Патапа Максимыча. Много и сильно чувствовал он, но ни мыслей, ни чувств передать не мог. Один лишь слезящийся
глаз говорил, что
больной все понимает.